Россию спасает православный "КСИР" или новая опричнина? Великое наступление – как план Б

Между 1916-м и 1989-м: диагноз Переслегина

Сергей Переслегин – один из наиболее глубоких российских "смысловиков", чья школа системной мысли уходит корнями ещё в позднесоветские интеллектуальные кружки. Физик по образованию, который перенёс законы термодинамики и системного анализа на историю и геополитику. Участник семинара Бориса Стругацкого, автор более 20 книг, ценимый за умение выстраивать длинные исторические параллели и использовать математические модели. Его прогнозы часто опережают мейнстрим: например, предупреждения о рисках "цифрового контроля" и разрыва элиты с народом звучат у него с 2020-х.

5 и 23 апреля Переслегин отметился двумя сообщениями, разница которых ярко отражает поиски и метания российского общества в поисках объяснения происходящему.

В тексте от 5 апреля преобладает атмосфера надвигающейся катастрофы. Здесь Переслегин как диагност фиксирует практически "предсмертные симптомы системы". Главный посыл – "мы в 1916 или 1989 году": субъекта в системе уже почти нет, есть лишь заклинившая инерция запретов и глухая стена между верхами и низами. Текст – это крик о потере управления и отсутствии образа будущего, который подменяется симулякром "традиционных ценностей":

Нынешняя власть состоит из людей, которые во взрослом возрасте видели распад СССР своими глазами. Они должны были выучить уроки. Но они рассуждают так же, как советская власть о царской: "Там всё было плохо, они до революции довели, а мы другие, у нас всё хорошо, да ещё и цифровой контроль".

Царское правительство не справилось. Советское не справилось. Эта власть, если не изменит поведение, тоже не справится. 

Элита не выучила уроки 1991 года, полагаясь на "цифровой концлагерь" и тотальный контроль, что столь же иллюзорно, как вера советской власти в свою непогрешимость. У страны ещё есть время (аналогия с 1989 или 1916 годом), чтобы принять нужные решения и восстановить связь с народом. Если этого не сделать, развал неизбежен.

Сейчас не 1991-й и не 1917-й, а 1989-й или 1916-й. Ещё есть время, чтобы принять нужные решения. Но время идёт, и отсутствие решения – это тоже решение, которое реализует определённый сценарий (развала). Хорошая новость: с прошлой встречи риски не увеличились. Плохая: они и не уменьшились, оставаясь очень высокими.

Февраль 1917. Архивное фото

Однако к 23 апреля Переслегин вроде бы успокаивается, и его риторика меняется. На смену панике приходит военно-технический прагматизм. Он констатирует: кризис стал "вялотекущим" и "хроническим": риски не исчезли, но система адаптировалась к жизни в условиях болезни. Если 5 апреля он говорил о неизбежности развала при сохранении статус-кво, то 23 апреля он объявляет своеобразный "План Б" – трансформацию через эскалацию, выход из тупика "семибоярщины" (олигархического консенсуса) через "большое наступление":

Власть пришла (или вот-вот придёт) к выводу: разумного выхода, кроме военной победы, нет. <…> Когда людям скажут, что единственный шанс справиться – большое наступление, а для этого нужны люди, власть будет услышана.

Война, сражение быть должно. Наземная операция и большое встречное сражение (конец весны – начало лета) – вот где будут решаться вопросы.

Переслегин подводит к жёсткому выводу: если власть не может предложить "образ будущего" интеллектуально, она предложит его через "событие" – "большое встречное сражение". Специальная военная операция превращается в политическую операцию по восстановлению субъектности, цель которой:

– сломать влияние "олигархата", ориентированного на Запад;

– заставить систему принимать суверенные решения без оглядки на "партнёров";

– создать "спайку" власти с народом на основе угрозы самому существованию страны.

А ведь изначально СВО, кажется, так и воспринималась в народе. Но почему-то все четыре с лишним года не выполняла возложенные на неё надежды – воровство и головотяпство внутри продолжались вместе с жестами доброй воли вовне, которые выглядели как попытки задобрить, а не принудить партнёров.

Купянск. Фото с дрона: соцсети

Три столпа государственности и пищевая цепочка чиновников

Если быть откровенным, то упование на "большое встречное сражение" напоминает скорее мышление категориями XX века. Радикальные патриоты и практики фронта (КЦПН, авторы круга покойных Андрея "Мурза" Морозова и Дмитрия "Гудвина" Лысаковского) говорили с самого начала: в условиях прозрачного поля боя и господства дронов концентрация больших масс людей и техники создает идеальную мишень, а не ударный кулак. Об этом же говорит и военкор Стешин, своими глазами наблюдавший ход СВО:

Война изменилась головокружительным образом – она стала полностью техногенной. С редкими людьми на фронте сейчас воюют дроны, с обеих сторон. Я не вижу, какой смысл даст призыв миллиона человек, учитывая поэтапное развитие СВО с 2022 года, и то, во что она превратилась в последние два-три года. Для чего тогда сейчас вбрасывать Западу и Украине эту историю про грядущую мобилизацию в России? Я думаю, это раскачка ситуации. Потому что мобилизация будет очень болезненным триггером.

Мобилизация сотен тысяч людей без изменения системы связи, РЭБ и управления приведёт лишь к взрывному умножению "мясных штурмов", что создаёт риск мгновенной детонации внутри страны, объясняет военный обозреватель Юрий Подоляка:

Сейчас ключевой момент, на что делает ставку противник, – это раскачка внутри России. Они понимают, что на поле боя они склонить чашу весов в свою пользу не могут, экономически не могут. И единственный вариант, который у них остался, – это внутренняя раскачка России. Чтобы, условно, повторить 1917 год, внутренний взрыв, который обнулит все наши достижения и позволит им достигнуть результата.

Здесь мы подходим к самому больному месту. Переслегин любит говорить об опричнине как политической панацее, но забывает, что у опричников Грозного была сакральная фигура царя и чёткая религиозная миссия. Российская государственная машина сегодня юридически и фактически "беспозвоночна". Об этом постоянно пишет полковник в отставке, политический обозреватель Царьграда Андрей Пинчук, напоминая, что все крепкие государства в мире образуются по одному из трёх ключевых принципов-столпов:

– объединение вокруг определённой нации (японцы, евреи, французы, немцы и т.д.);

– объединение вокруг идеологии (Китай, Куба, Вьетнам, Лаос и т.д.);

– объединение вокруг религии, которая становится особой формой идеологии – Иран, Афганистан, Саудовская Аравия, Ватикан, другие страны с монархией, обоснованной божественным фактором.

Корпус стражей Исламской революции. Фото: irannewsupdate.com

В России же национальный вопрос, что называется, "дырявый". Мы не можем строить "русское государство", не перекраивая Конституцию и не рискуя стабильностью национальных республик.

Во-вторых, в России идеологический вакуум: Конституция светского государства в 13-й статье прямо запрещает обязательную идеологию.

В-третьих, религиозный барьер: Православие в России – это "одна из" религий, а не жёсткий основной закон жизни, как шариат в Иране.

Получается, что Переслегин предлагает провести мобилизацию, начать наступление и создать опричнину в отсутствие необходимых оснований для этого. Чиновничий аппарат, ставший "вершиной пищевой цепочки", органически отторгает любую из трёх баз Пинчука, потому что любая твёрдая идея (нация, вера или идеал) заставит чиновника служить, а не потреблять.

В такой ситуации наступление становится "побегом от реальности к гибели" – попыткой решить глубокие системные, смысловые и юридические противоречия (о которых говорит Пинчук) чисто военным путём, явно обречённой на "взрыв 1917-го" (если мы доверяем логике Стешина и Подоляки).

Если у России нет образа будущего, то за что будут умирать люди в большом наступлении?

За "традиционные ценности", которые власть сама не может внятно сформулировать и которые на практике оказываются винегретом из храмов без крестов и фестивалей плова?

За сохранение текущей структуры элит, которую Переслегин сам же называет "семибоярщиной"?

Переслегинская "опричнина" без идеи превращается в обычную карательную бюрократию, в ЧВК на госбюджете. Без выбора одного из трёх столпов, описанных Пинчуком, любая мобилизация в великое наступление – попытка залить пожар системного кризиса бензином человеческих жизней.

Что с того

И здесь снова обратимся к Ирану. Сильная страна, оказавшаяся под ударом сильнейших – связки США + Израиль, суммы всех технологий и денег Запада, помноженных на израильский радикализм и американское оружие. Гибель значительной части высшего руководства. Огромные потери. И несгибаемая воля к борьбе, сохраняющая немыслимый паритет.

В чём секрет этой несгибаемости? В идеологии. Носителем и хранителем которой является иранский КСИР как общественный институт, но которой подчиняется весь Иран от макушки до земли.

Есть ли в России свой "КСИР"? Очевидно, нет. И дело не в Конституции – она была и остаётся рамочным документом. Нет желания. Нет сознательной волевой ставки на "зеро" – то, что за пределами красного и чёрного.

Нет готовности сменить уютные кресла бенефициаров на жёсткие седла "удерживающих", в которых надо сохранять равновесие не силой, а умением эффективно управлять.

Нет готовности служить чему-то высшему – Богу, идее, народу – всем обществом, сверху донизу, снизу доверху. Принуждать к служению у нас принято один лишь народ, сохраняя себе лазейки на Запад, виллы, яхты и прочие "зоны комфорта".

Но игра с Западом уже дошла до момента, когда надо либо идти ва-банк, либо сдаваться. Строительство "цифрового концлагеря" как попытка сохранить контроль любой ценой грозит лишь сценарием "премудрого пескаря" – смерть в уютной норе вследствие потери движения и развития.

Движение вверх как цель – одна для всех. Закон – один для всех. Бремя лишений – одно на всех.

Тогда и Победа будет – одна на всех.